Учительница первая моя

Прислано читателем 17-01-2014

Мой сын-пятиклассник примерным поведением не отличается, мягко говоря. Пока в нашем дневнике больше красной пасты, чем синей. Это замечают не только «непосредственные» родственники, но и сами учителя. Они просят, то ли в шутку, то ли всерьез, подробно расписывать домашнее задание, заполнять графы, чтобы не оставалось места для ругательств. Толку от этого немного.

Мы провели с Леней немало воспитательных бесед, вместе решали задачки, оставляли сына на дополнительные занятия – все безрезультатно. Каждый месяц заканчивался одинаково: вызовом в школу. Обычно вызовы в школу посещала супруга, но в этот раз ее хлестанул ПМС. С самого утра она кричала всякие непотребности, а потом и вовсе уехала к пожилой матери, помогать по дому и «не видеть, как этот оболтус мнется и краснеет перед этой учительницей». Пришлось собираться и самому бежать на встречу с классной руководительницей сына.

Я не заходил в эти ворота без малого двадцать лет. Мало кто мог предположить, что Вова Короленко решится отдать свое чадо в родную СОШ. Слава у этого хулигана и заводилы ходила по углам и подворотням, а когда выбиралась из подвалов на свет белый, места было мало всем. Учителя, как и в большинстве подобных случаев, закрывали глаза и ставили тройки, только бы выпустить. Единственный предмет, с которым приходилось воевать – русский язык. Наталья Егоровна, тогда еще молодая девушка около 30-ти, не обросла профессиональным снобизмом и ненавистью к детям, поэтому своей главной задачей считала исправление Вовочки. Окультурить разум парня знаниями в реальности получилось только у нее.

В родных стенах практически ничего не изменилось. Конечно, были не раз отремонтированы фасады, заменены двери, мебель, но школьный дух будто жил и не старел со времен Короленко. Я встретил сына в рекреации, и мы вместе отправились в кабинет на втором этаже. Леня остановился у 17 комнаты. Подходил к концу шестой урок, нам оставалось ждать не более десяти минут. Дверь была открыта, но изнутри не было слышно и звука.

Сразу после звонка Леня под благовидным предлогом «я в туалет» улизнул. Через пару минут бесплодного ожидания, я постучался и вошел в аудиторию. Со времен моего школьного века здесь ничего не изменилось. Все те же лакированные (единственные во всей школе) парты, белые шторы и тюль, бюст Гоголя на шкафчике, странно напоминающий профиль самой преподавательницы. Я знал углы этой комнаты лучше, чем линии на собственной руке.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас освобожусь, – раздался голос из-под задней парты.

Конечно. Она, как всегда, прятала тетради в нижние ящики шкафа.

Я присел, по привычке, за первую парту третьего ряда. Рядом будто бы снова должна упасть соседка со скромной косичкой, позади вот-вот начнут стукать по плечу Мишка с Колькой, рассказывать новые анекдоты или про дырку в женском туалете.

С подростковыми фантазиями мы могли бы стать неплохими авторами эротических рассказов про подростков. Не случилось, и хорошо. Можно себе представить, что могли бы написать прыщавые пацаны, страдающие от переизбытка гормонов.

Я словно вернулся в прошлое. Девчонки на среднем ряду третий урок к ряду хвастали друг перед другом обновками. Все разговоры затихнут, как только в класс войдет она. Встанет перед своим столом, поздоровается или нет, разрешит сесть и присядет сама. Иногда ее юбка задиралась слишком высоко, и я мог увидеть край чулка или верхнюю, плотную часть колготок. Когда приходил май, мне удавалось разглядеть оборки бюстгальтера. За шелковыми блузками простого кроя скрывалась полная, тяжелая на вид, грудь.

– Утонул в воспоминаниях, Короленко? – она сидела на своем привычном месте, подперев лицо рукой.

– Вы правы, Наталья Егоровна. Я прошу прощения, – я так и не вырос, кажется.

– Значит, Леня ваш сын, так? – она чуть заметно улыбалась.

Я кивнул. Несмотря на то что прошло почти два десятка лет, целая жизнь после школы, но на деле мало что изменилось. Вова все также боялся свою учительницу русского. И все также мечтал о ней.

Сергеева говорила не столько о поведении, сколько о способностях мальчика в риторике, сочинительском мастерстве и задатках. Она оставалась профессионалом своего дела, подкрепляла каждый тезис выдержками из его работ. Наталья Егоровна подготовилась к встрече, на ее столе лежали листочки с работами и тетрадь для контрольных. Она просматривала записи и выносила вердикты по каждой в частности, не забывая обобщить и сделать соответствующие выводы.

– Я предлагаю вашему сыну частые уроки, – неожиданно закончила она.

ЧТО? Частные?!

– Если вы считаете необходимым… – отозвался я.

– Я практически убеждена в этом. Если на выходе хотите получить образованного молодого человека, а не лохматого оболтуса! – учительница улыбнулась, но было видно, что намерения ее серьезны.

В юности я бы не отказался от частных уроков. Пожалуй, от любой возможности побыть с ней наедине. И это было бы больше, чем просто счастье. Помниться, двадцать лет назад Наталья была одинока и, в отличие от своих коллег не позволяла слухам о своей личной жизни затмевать профессиональные качества или достижения. Ее ученики завоевывали первые места на Олимпиадах, поступали в престижные вузы, обладали большим лексическим запасом, чем их ровесники.

Она позвала меня к своему столу. Три года, что она преподавала у меня родную словесность, я вставал с левого края ее рабочего места и отчитывался о проделанной (или не очень) работе. Кажется, будто школьные годы и этот пятачок были буквально вчера. На самом же деле, это зрелый мужчина мялся перед более чем взрослой женщиной и испытывал волнение, далекое от ученического.

Рассказы порно в школе тогда пользовались популярностью, но достать их можно было только у друзей-старшеклассников. Дефицитная французская проза про жену посла-бисексуалку редко доходила до нас. Оставалось рассчитывать только на себя. На свою голову. На свои руки.

Склонившись к журналу, я снимал на камеру смартфона отметки сына. Ее аккуратные пальчики со следами перламутрового лака показывали мне строчку с «пятерками» Лени, а я, хватая момент, щелкал движения. Надежды на собственную память, конечно, было мало. Рецепторы и без нее работали на пределе: запах, ощущение ее кожи на расстоянии тридцати сантиметров от моей, дыхание. Она потянулась за стопкой тетрадей. Я скользнул взглядом по ее шее и остановился на груди. Ее прелести ничуть не потеряли своей красоты: готов спорить с любым, кто посмеет возразить обратное! Я любовался чуть увядшими цветками сквозь тонкий свитер с длинным горлом и на автомате прихватывал край стола. Как говорил классик, «остановись мгновение!».

Страницы: 1 | 2